Книга откровений

часть 1 глава 1

Ты будешь нормальным, только тогда, когда сам этого захочешь.

Семь лет назад врачи поставили мне диагноз - расстройство психики. Мне было семнадцать. Думаю, вы прекрасно представляете, каково это для 17-летнего парня, считающего себя абсолютно нормальным. Маленький городок, слухи распространяются неимоверно быстро. Уже на следующий день я слышал за своей спиной оклики “псих” и “придурок”. И как можно такое терпеть? Вот вы бы стали? 

Мне хотелось обломать пальцы всем, кто попытается хотя бы направить их в мою сторону. Но тогда я, пожалуй, выглядел бы еще большим психом. А этого мне не нужно. Мне и так хорошо. Сегодня, как и вчера и как раньше, я молча пройду и под пристальными взглядами и ехидное перешептывание сяду за последнюю парту. Надеюсь сегодня под меня не положили кнопку. Или жвачку. И ножки стула не подпилены. Никогда не понимал, зачем они это делают. Чтобы еще больше унизить меня? Уж не потому ли, что чувствуют меня выше? Но я не показываю вида и всегда сижу молча.

На уроках учителя меня никогда не спрашивают. Я призрак школы. Я ее ужас. Обо мне не принято говорить, а за издевки надо мной полагается наказание. Но я не чувствую себя защищенным. Потому что мне не с кем об этом поговорить. Никто не захочет остаться со мной один на один.

Я проглотил свои пилюли и теперь смотрел на свое отражение в зеркале. Уже около месяца мама не проверяет, а действительно ли я проглотил лекарства. А еще совсем недавно, она, не скрывая отвращения ковырялась рукой у меня за языком и за щеками, отгибала губы, а потом давила на корень языка так, что меня чуть не выворачивало наизнанку. Такая у меня мама. Все это – стандартная процедура, которую она выполняет по 30 раз на дню – два раза, утром и вечером, дома со мной, а еще с парой дюжин пациентов в своей клинике. Она работает там медсестрой. Медсестрой в местной психушке.

И хоть за мной и не нужно выносить утки и вытирать слюни у моего рта, я все же понимаю, как ей тяжело – иметь ребенка-аутиста с раздвоением личности. Я понимаю многое.

Когда люди становятся врачами, подсознательно они считают, что теперь они будут более защищены, но это не так. Если ты знаешь, какой мазью нужно помазать ребенку ссадину на коленке, чтобы та быстрее зажила, это еще не значит, что твой сын не сможет умереть от передоза в каком-нибудь местном притоне. Если ты – кардиохирург, спасший не одну сотню жизней, ты все равно не сможешь вылечить своего малыша от рака. Спасти из под несущегося автобуса. Обратить лейкемию. Судьба не избирательна. Она бьет по всем – по богатым и бедным, по счастливым и по тем, кто и без того несчастен. Вся разница лишь в силе удара. И в том, как ты его примешь.

Моя мама сумела смириться с диагнозом окружного психиатра о моем состоянии, и я видел, что несмотря на ее внешнюю суровость, она очень любит меня и действительно мной гордится. У меня IQ  – 160, я прекрасно считаю в уме и прочел больше книг, чем все мои одноклассники вместе взятые. Я помогаю ей по дому, поливаю черемуху в саду и пропалываю грядки на заднем дворе. Иногда мама даже улыбается, но когда она видит, что кто-то заметил, снова делает каменное лицо. Даже редкая ее улыбка согревает мне сердце. Ей будет не хватать моей помощи, но я правда надеюсь, что она справится. У нее все же есть Филипп. Я уверен, что она поймет, почему я решил так поступить.

Я чищу зубы, снова гляжу в зеркало и спускаюсь вниз завтракать. Сегодня воскресенье и мне не нужно никуда идти, не нужно идти в школу. Да и не очень то я и люблю туда ходить.

Пока я доедаю свой завтрак, мама обувается в прихожей и поправляет волосы перед зеркалом в коридоре. Я почти не помню своего отца, но историю этого зеркала помню прекрасно – помню громкие крики мамы и отцовскую ругань. Помню с каким отвращением он все же повешал зеркало на саморезы, вкрученные в стену. А через неделю он просто ушел. Ушел и больше не возвращался домой. Я никогда не спрашивал маму об этом, но уверен, что она и не сказала бы мне, что послужило тому причиной. Возможно причина была во мне. В моем врожденном слабоумии и неумении адаптироваться к окружающей меня обстановке. Отец частенько кричал на меня, утверждая, что именно во мне кроются все домашние проблемы. Кто знает. Мама мне этого никогда не говорила. По крайней мере вслух.

Я выхожу в коридор, подхожу к маме, обнимаю ее и говорю: “До вечера.”, хотя знаю, что, скорее всего, я больше ее никогда не увижу. Я уже твердо принял для себя решение уйти. Я гляжу в широкие мамины глаза, стараясь сдержать слезы. А на ее вопрос, все ли у меня хорошо, я отвечаю, чтобы она не переживала. Она в сотый раз поправляет челку, наклоняется, целует мой лоб прохладными губами и, помахав мне на прощание рукой, говорит: “Растолкай брата, не давай ему спать до обеда.”

Слова застывают у меня на губах, потому что она уже закрыла за собой дверь, а ее каблуки застучали по деревянной лестнице, спускающихся с крыльца. 

“Пока, мама”, – говорю я пустому коридору.

***

Лямка походного рюкзака сильно оттягивает мне плечи. Я собирался в спешке и, стараясь не забыть ничего нужного, набил рюкзак всяким хламом. Уже на пол пути я понял, что я не взял ни зубную щетку, ни книжку, чтобы читать ее в поезде. Но вряд ли это как-то связано с моей “болезнью”. Я просто забыл.

Я двигаюсь в сторону железнодорожной станции, ощущая кожей приближение полуденного зноя. Мой поезд отъезжал через пятнадцать минут, и мне стоило поторопиться, чтобы не остаться тут еще на пару часов. Я шел и в последний раз глазел на окружающий меня пейзаж, всматривался в окна окружающих меня домиков, не смотрит ли кто-то на меня. Я вдыхал терпкий запах травы вдоль дороги и вслушивался в сбивчивое пение птиц. Все в последний раз.

Как вы уже поняли, я не стал будить братишку, чтобы он не помешал моим планам. Я очень жалел, что не смог с ним как следует попрощаться, и старался выбросить из головы мысль, что поступаю так же, как когда-то поступил отец. Я – не он. Я делаю это для них, а не для себя. Я осознаю это.

Когда я ступил ногами на горячий бетон станции, поезд был уже совсем близко, от рельс исходила сильная вибрация. Щурясь от яркого солнца, я смотрел вдаль и размышлял о том, чем я хотел бы заниматься очутившись по ту сторону тяжелого купола моей прошлой жизни. На тот момент я еще совершенно не представлял, что будет меня ждать. Но даже знай я это, не думаю, что я сделал бы иной выбор. Думаю, именно в тот момент я окончательно осознал, что никакого слабоумия у меня и в помине не было. Всего лишь неверные выводы неквалифицированного врача, основанных скорее на предчувствиях моей мамы, нежели на медицинских фактах. То, что к пятнадцати годам под влиянием окружения, считавшего меня конченным психом и тонны таблеток, которые я принимал, у меня таки развилось раздвоение личности, лишь сыграло мне на руку. Теперь я мог оставить старого себя тут и отправиться в бесконечное путешествие в огромный неизведанный мир. Ступить на дорогу…куда бы то ни было.

Мысль о том, что теперь я не буду знать наверняка, что буду есть на завтрак и с кем придется делить постель, родила на моем лице блаженную улыбку.

В тот самый день я стал свободным и, даже оставив себе прежнее имя, я оставался свободным до самой смерти.

До самого последнего вздоха.

Вот такая у меня история.

Книга откровений

Часть 5, Глава 1

И жили они долго и счастливо.

3 месяца спустя

Я нахожусь на веранде небольшого деревянного домика на берегу одного из канадских озер. Не буду вас обманывать – я не помню, какого именно. Не помню какое сегодня число. 

Вокруг очень тихо. В воздухе царит приятная прохлада и спокойствие. Рядом со мной сидит София. Она задремала и сейчас сопит мне в рукав. Я знаю, что она любит меня. А я люблю ее так сильно, что готов перегрызть за нее глотку. Так и должно быть.

С тех пор, как та история кончилась, мы продали все, что у нас было и отправились путешествовать. Мы с ней плевали вниз со смотровой площадки Эйфелевой башни, ели рыбу-фугу в настоящем японском ресторане, видели Гранд Каньон, трахались в лондонских отелях и ели чудные кексики в Амстердаме. На какое-то время денег еще должно хватить, а дальше – решим, что делать.

Сейчас в руках у меня книга в мягкой красной обложке, ты самая, которую я когда-то купил, случайно выбрав номер из электронного каталога в книжном магазине. “Книга откровений” – так она называется. Когда я ее покупал, я не обратил внимание на отсутствие автора и даже не заметил, что все страницы ее были пустыми. Тогда я не понял, что это всего лишь обычный дневник в красивой обложке. А теперь это мой дневник. София уже скоро проснется, но я почти закончил – осталось написать всего пару страниц.

Сегодня я еще порыбачу со спиннингом на одну из тех наживок, о которых я когда-то рассказывал Максу Бойеру, чтобы завоевать его доверие, потом мы вдоволь погуляем в лесу, возможно искупаемся, а завтра у нас чартерный рейс из Онтарио в Каир. Почему Египет? – спросите вы.

Хочу наконец увидеть эти чертовы пирамиды, о которых все так много говорят.

Книга Откровений

Часть 4 Глава 2

Новости неважные, мистер Новак.

– Ну как, братишка, теперь ты понял, кто я?

Я молча смотрел в стену перед собой.

– Я – тот, кого тебе пришлось однажды тащить в больницу истекающим кровью. Я – тот, кто как и ты лишился отца в раннем детстве. Тот, кого мама любила меньше, чем тебя. Наша мама, Виктор.

Тут меня как будто кто-то ударил доской по затылку. Гигантская мозаика событий собралась у меня в голове. Все стало на свои места. Я все вспомнил. Почему я все это забыл?

– Я – твой брат, Виктор. Филипп! Как ты мог забыть?

Я поднял на Айзека глаза. Теперь я начинал понимать, почему его лицо при первой встрече показалось мне таким до боли знакомым. Да, ему не хватало былой сутулости и 30 килограмм лишнего веса. А еще он сильно подрос с тех пор. Но все же это был он – тот пухлый мальчишка Филипп, который спал в соседней от меня комнате наверху. Тот, кто раскачивал меня на качелях во дворе, которых теперь не было. Мой брат. Мой брат.

А теперь он хоть внешне и напоминал мне старого Филиппа, был совершенно другим человеком. Айзеком. Именно Айзек сейчас направлял на меня отцовскую винтовку. Именно он разрушил мою жизнь своим дьявольским планом. Конечно, если ту рутину, в которой я находился, можно было назвать жизнью.

– Вот ты сейчас считаешь меня чудовищем, но ведь это ты сделал меня таким! Я не всегда был таким, какой я есть сейчас. Все изменилось тогда, когда я поджег наш дом и убежал отсюда четыре года назад. Наверное, именно тогда я переступил черту. Тогда я не думал об этом много, но потом я понял– душа ведь не бывает черной от рождения. Сначала она прозрачная, а темнеет постепенно, пятнышко за пятнышком, каждый раз когда ты прощаешь себе зло, находишь ему оправдание, повторяешь себе, что это все лишь игра. И я думал так с самого рождения - что всегда есть тот, кто играет не по правилам, и ты будешь либо таким, либо послушной тряпкой.

Тут он глубоко вздохнул и, чуть помедлив, продолжил:

– Но в какой-то момент черного становится больше. Редко кто может почувствовать этот момент, изнутри его не видно. Но я однажды понял, что именно сегодня, здесь и сейчас, я смогу в последний раз переступить грань, и потом уже стану другим. Весь выбор - бежать дальше или подохнуть в знак протеста. А я не хочу умирать, братишка! И не хотел умирать тогда. Я хотел стать свободным. Хотел стать по-настоящему свободным и независимым – от людей, которых я знал, от тяжелого бремени своего прошлого. От нашего прошлого.

Он отвернулся в сторону. Я попытался сменить позу, но не смог; я потерял слишком много крови. Вокруг меня собралась уже приличная лужа 

–И знаешь, что? Я сделал так, как ты сделал когда-то. Ну почти так же. Я собрал свои вещи и уехал отсюда. Но в отличие от тебя я сжег за собой все мосты. Сжег место, которое держало меня. Сжег заживо человека, который держал меня. А еще я взял себе новое имя. Вся фишка такой жизни – не оглядываться на улице, когда слышишь свое имя. И не важно - первое или второе. Ты всегда можешь ошибиться. Один из двух. Пятьдесят на пятьдесят.

Я мысленно соглашаюсь, вспоминая своих клиентов. А еще я пытаюсь вспомнить лицо мамы, но у меня перед глазами стоит непрозрачная дымка забвения. Это было так давно.

Сверху раздается громкий возглас “Ах!”, облегченный возглас. Как будто кто-то увидел нечто прекрасное. Самое прекрасное в своей жизни. Айзек замечает, что я услышал, и говорит:

– Это Лия, эта чокнутая неисправимая наркоманка. Сейчас, там наверху в комнате мамы, она приняла свою последнюю дозу. Я ей подмешал туда кое-что, и это “кое-что” скорее всего убьет ее. Когда я с ней познакомился, она рассказала, что ее парень, Майк кажется, умер от передоза, а теперь и она последует за ним. Какая грустная история!

Я почувствовал, что меня сейчас вырвет. Он был таким спокойным, когда говорил, про тех людей, которых убивал. Такое ощущение, что для него это было лишь развлечением. Убивать, просто потому что человек тебе больше не нужен. Я не без ужаса понимаю, что следующий в его списке я, а затем и София. Ведь для этого-то он и привел нас сюда.

– А ты помнишь “Фореста Гампа”? – от его вопроса я вздрогнул. – Это был твой любимый фильм, братишка. Этот парень отбросил костыли и убежал, пытаясь доказать всему миру, что он не тот инвалид, которым казался все время. Так объясни мне, для чего ты тогда убежал, Виктор? чтобы купить квартиру? чтобы открыть счет в банке? ДЛЯ ЧЕГО МАТЬ ТВОЮ? ПОЧЕМУ ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ ОДНОГО С ЭТОЙ ИЗВРАЩЕННОЙ? почему ты так на меня сейчас так смотришь? теперь она может тобой гордиться! Она вырастила хорошего сына! Такого, каким я никогда для нее не был. Даже когда ты убежал из дома, она ставила тебя мне в пример. Какого по твоему мне было?! 

Айзек взял винтовку в другую руку.

– Но я продолжал любить тебя. Я гордился своим старшим братом. Я мечтал о дне, когда мать отпустит мою руку, чтобы и я смог так же как и ты убежать куда глаза глядят. Без гроша в кармане, но с кучей желаний. Человек с мечтой. А в итоге я приезжаю к тебе и что же я вижу? Ты вкалываешь на чертовой работе как поганая мартышка, ты пытаешься накопить на загородный дом с комнатой для ребенка, думаешь о будущем, да Виктор? Когда не за что бороться, ты опускаешь руки, пускаешь корни. Сначала ты хочешь себе этот столик со стеклянной крышкой, потом лужайку за домом для барбекю, притом что друзей у тебя нет, потом две ванные. А зачем? Я думал, что ты не такой. Что ты особенный, мы особенные. Как же я ошибался. Я тебя перерос, братишка.

Он подошел ближе, все так же направляя ствол мне в лицо. Я отстраняюсь назад, вжавшись в стену. Кулаки разжимаются. Он прав. Когда-то я уже думал о чем-то подобном, но ума не приложу, когда и где. Слеза липкой каплей течет по моей щеке. Из коленки продолжает сочиться кровь и мне кажется, что я вот-вот отключусь. Мне действительно нужно что-то менять в своей жизни и кажется я знаю что. Правда сейчас это уже не важно. Ведь я совершенно один. Один, мать ее. Когда я сдохну, обо мне хватится разве что Роза.

– Прощай,братишка. Передай маме привет. – гулко звучит голос Айзека в моей голове.

Я зажмуриваюсь, но последним, что я вижу перед тем, как закрыть глаза – силуэт Софии, которая размахнулась чем-то над головой Айзека. Уже теряя сознание я понял, что это было. 

Бронзовая статуя героя из моей квартиры.

Хоть раз этот хлам пригодился.

Книга откровений

Часть 1 Глава 3

Человек, ставший преступником, в тот же момент становится богаче на величину всего того, что можно разрушить или украсть.

В семь утра в воскресенье, когда все люди еще спали, по крыльцу небольшого двухэтажного дома суетливо двигался молодой парень с канистрой в руках, выплескивая ее содержимое на веранду, на входную дверь и на деревянные стены. Это был красивый домик, каких довольно много в пригороде, с ухоженной лужайкой и качелями, крепко привязанными к большой ветке старой черемухи во дворе.

– Ты и понятия не имеешь, что я за человек!

– Я прекрасно понимаю, какой ты. Ты полная противоположность Виктору, он был в сотни раз добрее и разумнее тебя, глупый мальчишка!

Обрывки вчерашнего разговора с матерью проносились в голове Филиппа, пока он поливал бензином дом; дом в который он никогда больше не вернется.

– Он бросил нас, как отец когда-то бросил тебя. А все из-за того, что ты слишком сильно любила этого сумасшедшего! Да ему было плевать на нас, и даже спустя несколько лет, как он уехал, ты продолжаешь его защищать!

Филипп с ненавистью отбросил канистру в сторону.

– Тебе никогда не стать таким, как Виктор. Никогда, слышишь?!

– Потому что я – не он, мама. Когда ты наконец это поймешь?

Парень отступил на пару шагов, достал из кармана носовой платок и зажег его бензиновой зажигалкой. 

– Прощай мама! – прошептал Филипп и бросил горящий кусок ткани на деревянную лестницу, поднимающуюся на веранду. Он не совсем понимал, зачем это делает. Быть может именно из-за того, что всю свою жизнь он был лишь вторым ребенком, а вся забота доставалась Виктору. Мать никогда особо не переживала насчет здоровья Филиппа, и даже после его жалоб на трудности дыхания, продолжала пичкать таблетками и водить на частые приемы врача только Виктора. Но она могла хотя бы попытаться позаботиться о нем. Даже ингалятор ему приходилось доставать самостоятельно. Хорошо, что у Аптекаря помимо травки, колес и всего прочего были и обычные медикаменты.

Полоска огня устремилась к дому, и уже через секунду вся его передняя часть полыхала так же ярко, как чучело масленницы на празднике весны. Еще через несколько секунд стоять так близко уже было невозможно из-за адского жара, и Филипп отвернулся от яркого пламени, поднял с земли спортивную сумку с вещами, вроде тех, с которыми хоккеисты ходят на тренировки, и пошел прочь от дома. Проходя мимо дерева посреди лужайки, он на миг задумался, а потом оставил сумку и принялся карабкаться на него. Добравшись рукой до ветки, к которой были привязаны качели, он достал из кармана складной нож и обрезал веревки почти у самого основания.

Он никогда не любил эти качели. Их привязал по просьбе матери их сосед на день рождения Виктора. Вот он их просто обожал.

Обмотав веревку вокруг доски-сиденья, он с силой швырнул то, что раньше было качелями так далеко, как только смог. Потом взял сумку и теперь уже быстрым шагом удалялся от дома по сельской тропинке.

***

Никогда прежде Филипп не ездил на поезде. Он стоял на железнодорожной станции, с которой несколько лет назад уехал его старший братец, и смотрел вдаль, пытаясь увидеть свой состав. Правое плечо его оттягивала тяжелая сумка, и он чувствовал себя немного уставшим, так как не спал всю ночь, но чувствовал себя Филипп просто прекрасно. Лучше, чем когда бы то ни было. Его тело било мелкой дрожью от волнения. Это было несравнимо с волнением перед выпускными экзаменами или чем-либо вроде этого. Он уже чувствовал свободу каждой клеточкой тела, и его сердце замирало в груди. Он вдыхал теплый и влажный утренний воздух полной грудью. Конечно же, никакой астмы у Филиппа не было. Все проблемы шли от избыточного веса и отсутствия физических упражнений. Теперь, когда он сбросил чуть больше двадцати кило, он это понял. Астма была лишь его детской отговоркой, чтобы не бежать школьный кросс и ловить на себе сочувствующие взгляды учителей в тот момент, когда он крепко прижимал ко рту ингалятор и делал пару вдохов через него. Но со временем, и он стал ему ненужен. С помощью “таблеток для похудания”, которые ему продавали, он стал подтянутым и крепким, и ему все чаще приходилось слышать перешептывания девчонок за спиной. Ведь в этом несправедливом мире эротические фантазии представительниц слабого пола наполняют только стройные и статные парни. 

Погрузившись в свои мысли, Филипп не заметил, как начался дождь. Тяжелые прохладные капли падали на его волосы, стекали по одежде. Мэттью устроился на скамейке под крышей остановки, достал из кармана куртки пачку маминых “Кэмэл-Лайтс” и зажигалку, которая, хоть и была похожа, вряд ли была оригинальной “Зиппо”. Хотя Артур, у которого он вчера ее забрал, и доказывал обратное, едва выговаривая слова полным крови ртом без двух передних зубов с верхней челюсти. Но кому какое дело? Зажигалка – и в Африке зажигалка.

Звонко отщелкнув крышку, он резко провел пальцем по металлическому колесу, зажигая бензиновое пламя. Сделав пару коротких затяжек, он выдохнул смуглые клубы дыма и вновь вдохнул полные легкие свежего разряженного воздуха. Свежесть свободы. Запах независимости.

По правой его цеке скользнула слеза. Это была не капля дождя, а именно слеза, соленая и настоящая. Он улыбнулся и вытер ее свободной от сигареты рукой. То были слезы счастливого человека. Как слезы солдата, вернувшегося домой живым. Как слезы человека, получившего наконец то, что он хотел. Слезы любви к жизни и желания продолжать улыбаться навстречу солнцу. Тут платформа едва заметно задрожала, и, повернув голову, он увидел свой поезд.

Филипп также заметил, что стоял на платформе не один. Под крышей за одной из колонн стояла светловолосая молодая девушка с большим розовым рюкзаком за плечами, которая, завидев приближение поезда, тоже подошла к краю платформы. Поймав на себе взгляд Филиппа, она густо покраснела и отвернулась, а он поправил лямку на плече и подошел к ней.

– Привет, давай помогу тебе с рюкзаком, – сказал он ей, а потом, заметив, что она сомневается, добавил – Да не бойся ты. Не убегу же я сним.

– Спасибо. – ответила ему с улыбкой блондинка и послушно сбросила свою ношу с плеч.

Филипп ловко запрыгнул в открывшиеся двери вагона и, оставив в проходе свою сумку, спустился и взял из рук девушки рюкзак, удивившись, до чего же он был тяжелым.

– Не надорвешься? – спросила она у замешкавшегося на секунду Мэттью.

Тот лишь молча улыбнулся и, взявшись за поручень, рывком втянул розовый рюкзак в вагон. За ним по металлическим ступенькам легко поднялась девушка, двери закрылись, поезд тронулся с места и в ушах Филиппа раздалось долгожданное мерное постукивание колес, под которое, по слухам, так хорошо засыпаешь. Что ж. Посмотрим, – усмехнувшись, подумал про себя он.

– Какое у тебя купе? – поинтересовалась у него девушка.

– Пятое, место “Б”.

– О, а у меня шестое. Значит будем соседями, – подмигнув, ответила она и, задев его плечо, прошла вперед с рюкзаком на одном плече.

Филипп смотрел ей вслед пару секунд, потом нащупал ручки своей сумки, поднял ее и двинулся вслед за девушкой. Дойдя до своего купе, она повернулась к нему и сказала “Ну, до встречи” и закрыла дверь своего купе.

Он зашел в дверь с цифрой “5” и решил сразу же разложить свои вещи. Ехать нужно было как-никак больше суток.

На небольшой столик он положил коробку с сэндвичами с ветчиной и сыром, книгу Сэлинджера “Над пропастью во ржи” и пластмассовую походную кружку. Затем он решил сразу же приготовить себе постель, чтобы вечером не тратить на это время и спокойно наслаждаться чтением книги. От оставленных на кровати для него простыни с наволочкой пахло дешевым порошком “Лотос”, и кое-где на белой ткани были заметны неотстиранные пятна. Черные следы туши для ресниц. Синие следы растекшейся ручки. Красные пятна чьих-то внезапно начавшихся месячных. Обычная ситуация.

Филиппу было просто лень идти искать проводницу, чтобы она провела для него замену, и просто перевернул простынь вверх более чистой стороной и надел на подушку наволочку, не соответствовавшую кстати ее размерам. Он разделся до трусов, улегся на постель и, взяв со столика книгу, погрузился в чтение.

Примерно через полтора часа ему показалось, что в дверь кто-то постучал. Только он заложил в книгу палец вместо закладки и прислушался, как дверь его купе плавно отъехала в сторону, и в проем заглянула блондинка из шестого купе.

– Я невовремя? – с улыбкой спросила она, бесцеремонно разглядывая Филиппа.

Тот приподнялся на локте, прикрывая книгой свои клетчатые трусы.

– Ты бы хоть изобразила стеснение для приличия, – сказал Филлип, ловя себя на мысли, что он улыбается ей в ответ. “Кстати книгой особо-то не прикроешься, глупая затея”, – подумал он про себя, чувствуя, как его соски твердеют от сквозняка из открытой двери купе.

– Мне просто скучно. А еще мой сосед очень странный, и я его немного боюсь. Ему за сорок, а на мой вопрос “Куда вы направляетесь?”, он отвечает: “Нам с тобой по пути, милочка.” Что ты предлагаешь? Оставаться с ним и надеяться, что он не предпримет ничего такого, что бы мне не понравилось?

– Поэтому ты пришла в таком виде ко мне, чтобы посмотреть, а не предприму ли я чего-нибудь такого, что тебе бы понравилось? – спросил с улыбкой Филипп. Сначала когда она пришла, ему показалось, что она была в шортах, но потом, приглядевшись, он понял, что это было нижнее белье. А под ее футболкой вполне явно просматривались острые соски ее молодых грудей, значит на ней не было и ливчика.

– Я подумала, что с тобой будет куда веселей, чем с этим старикашкой. Но если ты против моей компании, я вернусь к себе в шестое и..

– Я совсем не против, оставайся, конечно, – перебил ее Филипп. – Только дверь закрой, а то у меня по всему телу мурашки от этого сквозняка.

Девушка кивнула, закрыла дверь на защелку и, бесцеремонно отпихнув парня к стенке, улеглась с краю на его кровати. Он не совсем понимал, что управляло им в тот момент, но как только он почувствовал, как ее теплое плечо прижимается к его плечу, увидел, как ее грудь вздымается вверх в такт ее дыханию, он приподнялся и, властно притянув девушку к себе, прижался к ее теплым губам своими. Все было, как в кино, которые крутили по телеку по выходным, но на этот раз все по-настоящему. Он был главным героем своего собственного фильма и всецело наслаждался своей ролью, исследуя языком рот девушки, лежащей рядом, сжимая рукой ее пышную грудь.

Тут она слегка отстранилась от него и, почти смеясь сказала: ” Мы ведь до сих пор так и не представились друг другу.” Ее глаза игриво блестели, а сердце в груди билось так, что он чувствовал пульс, едва касаясь ее тела. 

– Меня зовут Кристина, – весело сказала она.

“Вот уж странная девчонка”, – подумал про себя Филипп.

– А меня – Айзек,  – вслух произнес он и, заключив ее в объятия, прошептал ей на ухо. – Очень рад, что тебя встретил.

Следующие пару часов им было не до разговоров.

Книга откровений

Часть 4 Глава 1

И лишь в конце пути поймешь, что ты ходил по кругу.

Посреди запущенной лужайки стояло большое дерево с раскидистыми ветвями. На большой горизонтально расположенной ветке – ощетинившиеся от времени остатки веревочных узлов. Помню в детстве я очень любил кататься на качелях. Я бы и сейчас не отказался, но я здесь не за этим.

Двухэтажное угловатое деревянное здание с облупившейся краской на досках и сгоревшим крыльцом когда-то воплощало в себе суть архитектуры загородного строительства. Крыльцо и центральная часть его были почти полностью черные. Прогоревшие балки, казалось, еле держат второй этаж и чердак. 

Мой мозг автоматически проговаривает “Поджег. Умысленная порча собственного имущества”. В страховке отказать.”

Если бы не его теперешнее состояние, такой дом с широкой верандой и уютным задним двором для барбекю и пикников мог стать мечтой любого жителя города, мечтающего о спокойной пенсии. Такие дома можно увидеть только здесь. Здесь был истинный простор и спокойствие пригорода.

Сейчас же строение, на крыльце которого я нахожусь, напоминает обыкновенный старый сгоревший дом, в которых обычно снимают классические фильмы ужасов про исчезновение людей и ужасных монстров внутри. У меня почти также. 

Все как в кино.

В короткой записке, которую я нашел на своем кухонном столе пару часов назад было написано:

“Ты всегда умел выбирать девушек лучше, чем я”

И адрес – Вишневая улица, дом 15.

Мне не по себе от той мысли, что все это происходит со мной. Я мог спокойно смотреть ящик дома и не отвлекаться ни на что, кроме похода за очередной банкой пива из холодильника. Но это уже происходит. Мне остается лишь плыть по течению и доигрывать свою роль неудачника. Дороги назад уже давно нет.

Я тяну на себя дверь, и она со скрипом открывается, но только до половины. Дальше она не шла, сколько я ее не дергал, будто петли заклинило, и я протиснулся в дом через этот узкий проем.

Как только я подумал о том, что нужно было бы приподнять дверь на ржавых петлях перед тем, как открывать ее дальше, навстречу мне выскочила девушка с охотничьей винтовкой в руках, на которой была одета только ядовито-оранжевая футболка и носки на ногах. Когда-то носки были белыми, но сейчас уже потеряли свою былую белизну и выглядели, как солдатские портянки. Из-за того, что она была голой ниже пояса, я не сразу смог поднять взгляд и понять, что передо мной стоит Лия. Голая Лия в грязных носках и с заряженным ружьем. Правда, то, что оно было заряженным я понял несколько позже.

– Быстро же ты нашел себе милую сучку! А ты мне нравился, мудак ты эдакий. Ну ничего. Я поквитаюсь с тобой, а потом и с твоей шалавой, разве только она не умрет раньше!, - она направила мне в лицо дуло ружья и сделала пару шагов в мою сторону.

Я инстинктивно поднимаю руки вверх.

– Стой Лия! Объясни ради бога, что здесь вообще происходит! Почему ты здесь? Где София?

– Айзек придумал все это для тебя. Да. План просто великолепный, мать его! – она облизнула губы и почесала стопой одной ноги другую.

– Мы подмешали тебе в тот кофе, который он тебе подарил, какую-то гадость, от которой в башке ломаются все шестеренки. Эту дрянь нашел Айзек. Определить, что тебя повезут в окружную больницу, было совсем несложно, поэтому мы взяли того доктора в долю; ты ведь сразу же поверил, что ты смертельно болен? Ведь так? А он даже не назвал тебе диагноз!

Лия залилась истерическим смехом. Она была совсем не похожа на ту милую девушку, которая мне так нравилась. На ту, с которой я так хорошо общался в офисе и за его пределами. Теперь она была совсем другим человеком. Гадким и подлым звеном какого-то плана. Плана против меня.

– Ты как наивный мальчишка, Виктор. Веришь всему, что тебе говорят люди. Ты поверил тогда Бойеру на прошлой неделе, что тебе дадут повышение. А ведь все было уже давным-давно предопределено. Мне только и нужно было что отсасывать этому тупоголовому жирдяю. Он умолял меня взять эту должность. И все бы получилось, не узнай он, что я наркоманка, – в этот момент, видимо, у нее устали руки, и она опустила винтовку.

– Да, Виктор. Я наркоманка. И твой друг детства, кстати, тоже.

Теперь это даже не было похоже на смех. Она икала, как гиена. Я замечаю у нее за спиной большую, метровой высоты, вазу из своей квартиры, а рядом с ней – мой измельчитель для бумаг. 

“Имитация домашней кражи”. В страховке отказать.”

– Ты наверняка помнишь, каким он раньше был жирным неудачником. Он мне рассказал. Наркотики меняют человека, малыш.

Тут ее взгляд стал на мгновение таким, будто она что-то вспоминала.

– Кстати об этом – мне нужно срочно вмазаться. Не знаю, как у тебя, но у меня от всего этого дерьма уже крыша едет.

Лия повернулась ко мне спиной, видимо забыв про то, что я был там. Она несколько раз что есть силы прокричала имя Айзека. Потом снова повернулась ко мне. Взгляд ее был абсолютно пуст и отрешен. Она старательно вслушивалась в тишину прогнивших досок, но вдруг ее брови поднялись вверх домиком, как будто она поняла что-то невероятно важное.

– Ах он, сукин сын!, - крикнула Лия и скрылась за поворотом коридора, сверкнув голыми ягодицами. Через секунду ее ноги затопали уже по скрипящей лестнице.

Мной внезапно овладело чувство дежавю. Мне показалось, что я уже раньше был в этом доме. Его старые полуразвалившиеся стены и изъеденная крысами мебель казались мне до боли знакомыми.

Но додумать я не успел, потому что вдруг услышал приглушенный крик женщины. Звук доносился откуда-то снизу и был такой, словно свистел на плите вскипающий чайник.

Кричала София.

Она звала на помощь.

***

Тряпкой, которой начистили ботинки - вот как пахло в подвале. Как внутренность широкого ремня. Как собачий ошейник. Или перчатка вратаря.

Не знаю, как я понял, где находится подвал. Пару секунд назад я все еще стоял наверху и вот я здесь, протыкаю ключами от машины клейкую ленту, вытаскиваю грязный носок у Софии изо рта. На стенах вокруг меня сотни деревянных полок. Все они пустые, но мне кажется, что я знаю, что должно на них стоять. Я знаю, что у северной стены лучше сохраняются соленья, а у восточной – консервированные фрукты. Я представляю, в какой из ящиков в углу нужно положить картошку, а в какой морковь и свеклу.

Тем временем я мучаюсь с веревками на тонких женских руках.

София пытается поцеловать меня и что-то говорит, но мои мысли заняты тем, что нужно вкрутить лампочку в плафон под потолком сильнее, потому что она все время слегка выпадает.

Тут я слышу выстрел наверху и замираю. Гулкий звук возник, как призрак, пролетел легким эхом по всему дому и бесследно угас. Несколько секунд было слышно лишь, как постанывает София, пытаясь освободиться от веревочных оков.

Я беру Софию за руку и жестом приказываю вести себя тихо. Я с трудом поднимаю ее с влажных подвальных досок и, поддерживая одной рукой ее за талию, а второй – за локоть, веду к лестнице из подвала.

Наверху было тихо, и я ничего не слышал, кроме скрипа дерева под ногами. Я оттолкнул дверь ведущую в подвал и пропустил Софию вперед. Дверь на улицу была открыта, и нас с ней разделяли лишь несколько шагов. Пока я вел Софию по коридору, я представлял, как достану ключи из правого кармана брюк, стоивших целое состояние, как проверну ключ в зажигании и вдавлю педаль в пол. 

– Мы исчезнем отсюда и никогда не вернемся, – прошептал я ей на ухо.

Я представил, как взгляну в зеркало заднего вида и увижу этом дом в последний раз.

И тут я услышал выстрел. Мою правую ногу пронзила дикая ослепляющая боль. Она возникла из тишины и вонзилась в меня, вгрызаясь в мое тело. Я упал, пытаясь схватиться за стены в поисках точки опоры. София завизжала, как резанная.

– Далеко собрался, братишка?, – прошептал кто-то в затухающей после выстрела тишине.

Мне показалось, я не слышал этот голос целую вечность.

Стоило громадных усилий перевернуться на спину и прислониться спиной к стене. Я поднял взгляд и посмотрел на Айзека. Мои ладони вспотели, из колена правой ноги сочилась теплая кровь.

На голубой рубашке под мышками и на груди Айзека расползлись темные пятна, его лоб также покрылся испариной. Зрачки в его глазах были меньше спичечной головки, их почти не было видно, а его рот скривился в дьявольской усмешке. Он стоял надо мной, направив на меня дуло охотничьей винтовки. У моего отца была когда-то такая же – вспоминаю я. 

За спиной моего лучшего друга стояла Лия, все так же без трусов и прижимала к груди небольшой пластиковый пакет.

– Ты захотел вернуться домой, Виктор? Хочешь снова очутиться в том безбожном царстве хлама? Зачем тебе это?

Я сидел, прислонившись спиной к шершавой стене, и молча смотрел на свою безжизненную ногу. Брюки начали прилипать к ней, как после купания.

– Я кажется задал тебе вопрос, братишка, – снова молвил Айзек.

– Отвали от него, ты, чудовище!

Я был словно в параллельном мире, начисто забыв о том, зачем я сюда пришел. Ведь я пришел, чтобы спасти эту девушку. Девушку, которая все еще сжимала своей теплой ладонью мою и громко кричала.

– Чудовище? Возможно, – сказал Айзек и усмехнулся. – Но, можно сказать, это Виктор сделал меня таким. Что же ты молчишь, братишка? 

Или ты все забыл?

В тот момент я был абсолютно беспомощным и каким-то отстраненным. Мысли вились беспорядочным роем, не давая сознанию сконцентрироваться на происходящем.

Внезапно я почувствовал, как София начала вставать, и, хоть мои руки словно налились свинцом, я попытался ее остановить, сжав руку еще крепче. Она не обратила на это никакого внимания, и, вырвавшись, бросилась на Айзека с кулаками. Он, видимо готовый к этому, ловко извернулся и, оказавшись у нее за спиной, обхватил свободной рукой ее на уровне горла, заставив захрипеть.

– Ты же не хочешь, чтобы я отстрелил любви всей твоей жизни нижнюю челюсть? Уверен поцеловать тебя станет для него проблемой, – шептал ей в ухо горячим дыханием он.

Я видел ужас в ее глазах, но губы мои не могли ничего произнести. Я пытался скрыть свой собственный страх, но видимо это мне не удавалось. Я жалел себя. Жалел, что не могу ничего сделать. Событий одного дня оказалось, видимо, слишком много для простого клерка.

– Я так и думал, что мы найдем общий язык, милочка. А теперь ты привяжешь себя к батарее в соседней комнате и будешь паинькой; Лия дай ей веревку.

Полуголая девушка в этот момент смотрела на лужу крови, расползавшуюся вокруг моей ноги, и беззвучно произносила губами какие-то слова. И только, когда Айзек рявкнул на нее, скрылась на какое-то время за стеной и вернулась с веревкой, оторванной с дерева во дворе. Я понял это по вплетениям красной нитки. Это была веревка от старых качелей.

Лия вложила Софии в руку растрепанную бахрому веревок и, схватив ее за запястье этой же руки, резко дернула Софию на себя и потащила ее по коридору. Айзек оглядываясь через спину отступал назад, следя за поведением моей девушки, а потом в конце коридора он остановился.

Все это время ружье в руках Айзека было направлено в мою сторону. Но думаю смысла в этом было немного – я бы не убежал, даже если бы захотел. Силы почему-то покинули меня, и дело здесь было совсем не в пуле, застрявшей в моей коленке. В другом. Дело в доме. Он давит на меня. Мне было тяжело находиться в нем.

Какое-то время Айзек смотрел туда, где за поворотом скрылась сначала голая задница Лии, а затем и София, тащившая в руке веревку. Спустя пару минут, видимо когда София уже была крепко привязана к батарее или еще к чему-то, он сказал:

– А теперь иди и займись, чем хотела. Не мешайся под ногами.

Лия прошла мимо Айзека, как привидение. На ходу она развернула пакет и начала доставать из него то, из-за чего ей так и не удалось получить должность ведущего специалиста в страховой компании мистера Бойера. Шприц. Закоптившуюся ложку. Темный порошок завернутый в целлофан.

Шаги ее заскрипели по лестнице наверх, а я все продолжал неотрывно смотреть в ту сторону откуда она вышла. В ту сторону, где привязана и, скорее всего обречена на смерть, моя девушка. С той же стороны может прогреметь еще один выстрел из ружья, похожего но ружье моего отца.

Айзек медленными шагами подошел ко мне и присел на корточки у противоположной ко мне стене в метре от меня. Теперь ружье было направлено мне в пах. Какое-то время мы молчали. Ну то есть он молчал, а я все так же сидел с запаянным ртом. Потом с его сухих губ слетел шепот:

– Ну что братишка? Ты, я смотрю так и не вспомнил меня. 

Книга откровений Часть 2 Глава 4

Наркоман однажды — всю жизнь наркоман.    

Лия вспоминала, как они сидели на полу и молча курили, вслушиваясь в звуки рождающиеся под иглой небольшого старого граммпроигрывателя. Потом Айзек достал из шкафа бутылку дешевых виски и предложил нарушить еще один из запретов группы – “не пить”. За окном без конца шел дождь, и Лия под действием алкоголя, сигарет и мягких виниловых звуков “Вальса для дебби” Билла Эванса расслабилась, и все ее чувства вырвались наружу.

Сначала одинокая слеза прокатилась по ее щеке, оставив мокрый след, и с громким звуком упала на конверты с пластинками, лежащие между ней и Айзеком. После первой слезы следующие хлынули безудержным потоком. Она плакала, уперевшись руками в пол и наклонившись вперед, точно ее тошнило. Ее новый друг по-видимому никогда раньше не видел, чтобы кто-то плакал так безутешно. Он тихо протянул руки и положил ей на плечи. Ее тело мелко тряслось, будто по нему пробегали крошечные волны. Когда он привлек ее к себе, Лия поддалась и уткнулась лицом в его рубашку. Он гладил ее прямые темные волосы и ждал, когда она прекратит рыдать, но она не переставала. Ее все еще трясло и она ничего не могла с собой поделать.

Тут Лии показалось, что он произнес ее имя, и она подняла голову от мокрой от слез рубашки. Айзек, нежно коснувшись щек, повернул ее лицо к себе и посмотрел ей в глаза. На них в мутном полумраке комнаты блестели слезы.Она не знала, что чувствовала в тот момент. Эмоции рвались из нее наружу и приводили в смятение.

Айзек повернулся и подтянул к себе свой серый пиджак, в котором был сегодня. Он долго шарил по карманам и наконец выудил спичечный коробок, внутри которого что-то перекатывалось. Он снова посмотрел ей в глаза, но на этот раз не встретил ее взгляда. Все ее внимание было сосредоточено на маленькой коробочке у него в руке. Только насытившись ее видом, Лия подняла голову и вопросительно посмотрела на Айзека.

– Если бы я попросил тебя кое о чем… , – начал Айзек.

– То скорее всего я бы согласилась, – ответила Лия.

– Хорошо. Скоро мне будет нужна твоя помощь. Это касается одного моего старого друга.

Лия кивнула. Тогда Айзек не глядя открыл коробок и достал оттуда бледно-зеленую вытянутой формы таблетку. Зажав ее между большим и указательным пальцами, он поднес ее к лицу девушки. Скосив глаза к носу, та попыталась  в сумраке комнаты получше разглядеть ее, попыталась учуять ее запах. Но когда ни то, ни другое не получилось, Лия, съедаемая любопытством приблизилась к ней ближе, обжигая руку Айзека своим дыханием. Она слегка приоткрыла рот и, помедлив секунду, высунула и слегка коснулась пилюли кончиком языка. Та оказалась будто мятной и слегка соленой, возможно потому, что руки Айзека вспотели.

Лия снова подняла на него глаза, но тот казалось был всецело увлечен тем, как она, словно ребенок пробовала новую игрушку. Совсем как ребенок, только большой и пьяный.

Она закрыла глаза и, вытянув губы вперед, снова приблизилась к таблетке. Пару раз провела головой из сторону в сторону, чувствуя нижней губой соленый вкус, потом отстранилась и сомкнула губы вместе так, будто равномерно распределяла по ним помаду, снова пытаясь распробовать. Потом облизнула губы языком, сделав их влажными, и, на этот раз раскрыв их  пошире, обхватила пальцы Айзека, держащие таблетку бледного цвета.

Лия ощущала себя школьницей, которая впервые целовалась с мальчиком, закрывшись в туалете. И ей это нравилось. Эта игра по-видимому забавляла и Айзека, но тот пока не выпускал таблетку из цепких пальцев, которые по прежнему находились во рту девушки. Но Лия уже решилась. Причмокнув, она оторвалась от его руки, сомкнула губы, провела по ним языком и с вызовом посмотрела на Айзека. Поймав его взгляд, она требовательно открыла свой ротик и высунула язык, ожидая награды. Пальцы поместили пилюлю ровно посредине теплого шершавого языка девушки и отпустили ее. А Лия, свернув его трубочкой, отправила таблетку внутрь, прижала ее правой щекой к десне и начала рассасывать, как леденец.

Ночь была теплая, хотя дождь и не прекращался. Пара капель, разбившись об оконную раму, моросью залетали в комнату сквозь открытую форточку.

Айзек тем временем выудил из коробка такую же таблетку и, не церемонясь, сунул ее себе в рот.

Лия не помнит, сколько они так сидели рядом, глядя друг на друга, касаясь руками, но когда она об этом подумала, таблетка уже растворилась, оставив лишь солено-мятный привкус во рту и бурную сумятицу в голове.

Она помнит, как Айзек придвинулся к ней ближе и поцеловал в губы. Потом в ухо и в шею. Затем он осторожно снял с нее одежду и разделся сам. Ночная прохлада касалась их обнаженных тел, но когда он ее обнимал, ей было тепло и приятно. Некоторое время они с Айзеком гладили друг друга в темноте. Потом Лия резко прильнула к его губам, провела ногтями левой руки по его широкой спине. Айзек в то же время взял руками ее груди. Они действительно были потными.

Внизу Лия чувствовала жар, там было влажно и горячо. Она сжала рукой его отвердевший член. Он был не таким уж большим. Неважно.

Айзек положил девушку на спину и вошел в нее. Вошел и несколько секунд лежал так в обнимку с ней, не двигаясь. Потом начал медленно но уверенно ерзать туда-сюда внутри нее, постепенно ускоряя темп. Все быстрее и быстрее.

Лия лежала с закрытыми глазами, откинув руки вверх в сторону головы. Она ничего не чувствовала. Точнее, никаких приятных ощущений от секса она не получала. Странно, ей казалось, что она была возбуждена. Зато сейчас она нежилась в легком приходе от таблетки Айзека. Тоску и грусть сменили спокойствие и умиротворение. Она несколько раз произнесла одними губами имя Майка.

Лия не помнила, как Айзек кончил, и как он лег рядом с ней на полу, накрыв одеялом. Она чувствовала себя прекрасно. Вскоре девушка уснула.

Ей показалось, что все проблемы остались позади. Что кошмар наконец кончился.

Как же она ошибалась.

Книга откровений

Часть 3 Глава 9

Я – наркоман собственных страхов.

Проснулся я под кроватью. Это снова трава и моя паранойя загнали меня туда, как испуганного ребенка. Трава открывает мое сознание. Мое восприятие. Иногда я улыбаюсь, потому что вижу что-то яркое и с глубоким смыслом. Но в последние пару дней я вряд ли мог увидеть хоть что-то светлое.

Я смотрю на милую девушку, лежащую на животе абсолютно голой сопящей в подушку. Я понимаю, что мне придется бросить ее здесь. Мне нужно сделать это в одиночку. И мне страшно даже произносить это вслух: я иду встретить свою смерть.

У пчел есть такой природный инстинкт - улетать из улья, когда приближается их конец. Когда смерть уже на подходе, пчелы просто вылетают из улья и погибают где-нибудь вдали от него, чтобы не причинять неудобств своим сородичам уборкой своего же трупа. Никто не смотрит таким пчелам в спину. Никто не сочувствует и не жалеет. Они знают, что так просто положено. Так устроен мир. Но мне тяжелее, чем полосатым насекомым. Мне хочется думать, что моя жизнь не была напрасной. Что я внес свою лепту в развитие общества. Осчастливил чью-то жизнь. Подарил улыбку и надежду.

Но мне грустно осознавать, что я не жил. Я просто существовал.

Вся комната пахла перегаром, сигаретами и вульгарным запахом дешевых отелей. И может быть моя квартира и была бы похожа на номер отеля, если бы не куча безделушек и другого хлама, которые я прикупил, чтобы “украсить” ее. Только теперь я понял, что мое жилье все больше стало напоминать музей или даже лучше сказать свалку, потому что из всего того, что я покупал, мне ничего толком не было нужно.

Я уже знал, куда я отправлюсь. Кофе попью где-нибудь по дороге. Я одеваю футболку, джинсы, накидываю ветровку и, присев на пуфик в коридоре, всовываю босые ноги в туфли. Носки искать нет времени. Да и смысл?

Ключи от квартиры я положил на тумбочку рядом с кроватью, чтобы София их точно увидела. Захлопываю дверь и спускаюсь вниз.

Уже подходя к машине, я понял, что не оставил никакой прощальной записки.

Предсмертной записки.

Но думаю, что так даже лучше. Зачем отравлять ей жизнь? Пусть лучше думает, что я какой-нибудь психопат, который просто ушел и не вернулся. Просто мудак, который ее бросил. Но зачем тогда я оставлял ей ключи? Ладно уж. Не всему быть гладким.

Я залез в Цивик, хлопнул дверью, повернул ключ в зажигании и тронулся с места.

Я хочу кофе. Хочу лучший кофе. Свой последний кофе.

***

В то утро в мою безумную голову пришло много странных мыслей. Сначала это было “Не хочу капуччино, как всегда; в этот раз я буду пить карамельный латте.” Потом я накормил собаку на улице хотдогом. А потом я подумал, что  “Мне нужен красивый дорогой костюм”.

И вот, в 10:25 утра я выхожу из дорогущего бутика в центре города, одетый в смокинг, лучше того, что я позволил бы себе купить на свадьбу, если бы она у меня была. Я сажусь в свою машину и еду за город в красивое местечко, где Макс Бойер однажды организовал пикник для нашей фирмы. И хоть обычно на пикниках едят сэндвичи, запивая их соком, а не пьют виски, занюхивая их рукавом, наш корпоратив все таки назывался пикником. А сейчас я не взял с собой никакой еды. Я хочу просто посидеть, выкурить пару сигарет и…дождаться своей смерти.

Так странно. Не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь поступал так же, как и я, и в этом есть определенный шарм. Но кроме “я один такой идиот на свете” и “мой новый костюм очень удобный” никаких светлых мыслей в моей голове этим утром не было. Я правда не хотел умирать. Дело не в том, что я любил свою жизнь, нет. Скорее наоборот. Просто появившаяся так внезапно в моей жизни София подарила мне надежду на то, что я могу хоть как-то изменить ту рутину, по течению которой я плыл последние несколько лет. Но это уже не важно. По прогнозам доктора Берри, я уже больше часа как должен быть мертв. Я не знал, как это должно случиться – хватит ли меня сердечный приступ, или же я просто почувствую недостаток кислорода в своих легких и задохнусь. Быть может кровь в моих жилах закипит, и я отключусь, а может быть все произойдет совсем иначе. Я не знал.

Есть такое выражение – “ждать у моря погоды”. Видимо, именно этим я сейчас и занимался. Я просто сидел и ждал чего-то, а проходящие мимо меня люди с походными рюкзаками и корзинами для пикников удивленно оглядывались на мужчину сидящего в дорогом костюме на влажной утренней траве. На меня.

Я выкурил уже четвертую сигарету, а смерть все никак не приходила. Ссылаясь на свой крепкий иммунитет, который до сих пор борется, но вот-вот сдастся болезни, я откинулся назад, коснувшись спиной прохладной земли. Я закрыл глаза, решив, что если мне удастся заснуть, все произойдет намного быстрее. Я чувствовал, как от земли веяло прохладой, и вдыхал носом свежий аромат травы. Вскоре я задремал.

***

Во сне я думал о Софии. Я погружался в приятные воспоминания, связанные с ней. Но тут, подобно разорвавшемуся снаряду мне в голову пришла одна мысль : “А что, если я не болен?” Какое то время я не мог понять, сплю я или уже проснулся, и чтобы отбросить сомнения, открыл глаза и резко поднялся с земли. Я похлопал себя по щекам, несколько раз разжал и снова сжал ладони. Теперь я знал наверняка – я не сплю и то, о чем я подумал  – не одна из тех призрачных идей, что проскакивают у нас в мозгу во время сна. Все было по-настоящему. И хоть мой разум и упирался, доказывая мне, что неспроста же я терял сознание несколько раз за последние сутки, интуиция говорила мне, что что-то тут не сходится. Не укладывается в рамки. Где-то я просчитался. По какой-то причине я был все еще жив и, на удивление, чувствовал себя просто прекрасно.

Пока я быстрыми шагами возвращался назад к машине, я уже всем своим существом осознал, что был обманут. Что я оказался втянут в чью-то нехорошую игру. В слишком злую шутку.

Жаль, что в тот момент я и представить себе не мог, насколько все на самом деле серьезно.

Я несся так, будто участвовал в гонке спорткаров. Не нужно было смотреть на спидометр, чтобы понять – если я “не справлюсь с управлением”, мою машину разберет об какой-нибудь столб так быстро, что жизнь не успеет пронестись перед моими глазами. Некоторые люди, осознавая приближение смерти, успевают прочесть пару молитв. Не мой случай.

Я проезжаю на красный. Позже регулировщик движения на перекрестке скажет: да, я видел одного сумасшедшего, но машина двигалась так быстро, что я не успел заметить номер, не то что попытаться остановить ее.

Нетрудно вспомнить, как много людей приходило в мою контору после смерти родственников в автокатастрофе. Не понимаю, каким образом мы ухитрялись не выплачивать некоторым из них страховку. Такая вот грязная у меня работа.

Я проезжаю на красный.

Я не чувствую свободы действий. Я начинаю подозревать, что события последних дней – чей-то злой замысел. Чья-то злая шутка над моей жизнью, начавшей казаться прекрасной. Так всегда бывает – не успеваешь ты насладиться тем, что ты получил, как тотчас ты теряешь все. Абсолютно все. Улыбку, которая красовалась на твоем беспечном лице высасывают из тебя. Счастье выдирают гигантскими клещами. Топчут твои надежды ногой. Как я сразу не понял, что что-то не так?

Я подрезаю синий вольво в правом ряду. Пожилая пара потом поделится впечатлениями со своей семьей: да, вся наша жизнь пронеслась перед глазами. мы еле успели затормозить.

Мои мысли превратились в клубок, который не представится распутать. Я слабо понимаю, что происходит, но совершенно очевидно, что мне нужно вернуться в свою квартиру, набитую дрянью из сувенирных магазинов. Все остальные мысли просто проносятся в моей голове, не оставляя никакого отображения в моих действиях. Ноги сами жмут на педали. Руки сами крутят баранку.

Я снова проезжаю на красный.

Уже через пару минут я вижу свой дом. Вижу силуэт Розы в окне второго этажа. Я больше чем уверен, что она печет блинчики. По четвергам она всегда печет блинчики.

Машина с визгом вгрызается в парковочное место у подъезда и я выскакиваю из нее. Несусь по ступенькам к двери, рывком открываю ее и устремляюсь по лестнице вверх.

Четыре пролета и я, тяжело дыша, стою на лестничной клетке у своих апартаментов. Сжимаю рукой ручку двери, но не решаюсь ее открыть. Я не знаю, что меня ждет там. Как ребенок, держащий в руках гигантскую коробку в красивой оберточной бумаге в свой день рождения, я не решаюсь сразу же сорвать бант и уничтожить яркую упаковку. Ребенок обычно сначала подумает, что может быть в коробке, потрясет ее, прикинет вес.

Ну ладно, все! Прикинул.

– Я захожу!, – зачем-то вслух крикнул я и потянул дверь на себя.

Краем глаза я успеваю заметить, что коврик с надписью “Добро пожаловать”, лежавший под дверью, исчез.

Книга откровений 

Часть 2 Глава 3

И встретишь ты на пути своем человека с сердцем чернее ночи и впустишь его в жизнь свою, ибо взор твой затуманен, а сердце столь же черно.

Прошлую ночь Лия провела с Айзеком. Каким-то странным образом она доверилась ему. Доверилась так же всецело, как доверяла только одному человеку во всем этом мире – Майку. Но Майк был уже давно мертв.

Голова ее все еще была тяжелой с похмелья, и голодный желудок сердито бурчал. Она взяла из пачки на тумбочке сигарету, подкурила ее и начала восстанавливать события прошедшего дня.

Вчера она и впрямь чувствовала себя паршиво, и ей нужно было развеяться. От речей Преподобной (так за глаза называли женщину, проводящую их встречи «кружка завязывающих с наркотой») ее просто тошнило. Ведь эта чертова сука даже никогда не ставила по вене. Она не знает, что это такое, когда твои кости будто пропускают через мясорубку, а затем снова собирают в тебе. Когда каждая часть твоего тела ноет и умоляет о дозе. Когда ты готова отсосать у любого, кто согласится растегнуть ширинку, только бы бумажек с изображениями городов хватило на однограммовый пакетик с бурым порошком.

Но сорвалась я не из-за Преподобной, — рассуждала вслух Лия, стряхивая сигарету в пепельницу, стоящую между двух ее грудей. – Все дело в нем. В Айзеке.

Ей вспомнилось, как они шли вчера по ночному городу. Было то ли 10 часов, то ли 11. Шли они медленно, не глядя друг на друга. Со стороны могло бы даже показаться, что они незнакомы, но это было не так. Впрочем, знакомы они были не в привычном для всех смысле. Это было не то знакомство, когда два человека знают имена друг друга, помнят когда у кого день рождения и справляются о здоровье матери, нет. Эти двое ни разу друг с другом не разговаривали, но понимали друг друга лучше, чем муж и жена после двадцати лет брака. Во время всех собраний в «клубе», находясь в кругу людей, они сидели точно друг напротив друга, и с недавнего времени вместо нудных лекций и советов Преподобной занимались тем, что старательно разглядывали друг друга, ныряли в пучину глаз “собеседника” и изучали его душу изнутри. По крайней мере то, что от нее осталось. То, как он смотрел на нее, то, как он вел себя – все это заставляло Лию чувствовать к нему нечто вроде симпатии, доверия. Среди дюжины других наркоманов, он казался ей ближе всех.

В “клубе” основным упражнением социальной реабилитации и способом разрядить обстановку был диалог. Любой сидящий в душной комнате после чьего-либо откровения мог задать любой вопрос о жизни другого такого же как и он “отброса”. И пусть не все в «клубе» принимали героин, как Лия – все вопросы были очень похожи. О личной жизни. Или о семье. О том, как родители(если они еще живы) восприняли отказ от наркотиков и приход в «клуб». Хотя почти всегда под такими вопросами понималось только одно: «КАК ТВОИ БЛИЗКИЕ ТЕРПЯТ ТАКОЕ ГОВНО, КАК ТЫ? КАК ТЕБЕ ЖИВЕТСЯ В ЭТОМ МИРЕ?». Как будто один наркоман стремился опустить другого наркомана на глазах у всех.

Лия часто отвечала на такие вопросы довольно расплывчато, вроде: «Я стараюсь причинять меньше неудобств своей семье», «Я никогда не хвасталась, что встала на путь исправления, придя сюда. Все равно мой отец считает, что меня уже не спасти, и все это — показуха, чтобы выклянчить у него деньги». Потом она смотрела вокруг себя и видела, что практически все, включая того, кто задавал вопрос, были заняты своими делами. На нее смотрели только Преподобная и..Айзек.

Никто в “клубе” не знал имени этого человека, вечно трущего свою вспотевшую шею маленьким носовым платком. Одевался он почти всегда, как пенсионер – носил клетчатые рубашки и затертые на коленях серые вельветовые брюки. Такое ощущение, что он и не был наркоманом вовсе, а только прочитал в книгах, как они выглядят и пытался быть похожим. Но Лие было на это наплевать. Она заинтересовалась им по другой причине. Все дело в том, что он никогда ничего не говорил. Только сидел молча и пристально вглядывался во всех своими маленькими серыми глазами. Но больше всего Лию беспокоило конечно то, что он смотрит на нее. В общем-то он не был в ее вкусе, да и мало, кто был. Ею движило только любопытство. Она пару раз видела, как он перекидывался парой слов с Преподобной, значит он не был немым. Но, если подумать, она ни разу не видела, как он сказал хоть что-нибудь кому-то из членов группы. А с недавних пор Лия чувствовала на себе его взгляд с того момента, как она входила в комнату и до того момента, когда она из нее выходила. Естественно, она захотела узнать о нем. Но, к сожалению, все, что Преподобная смогла рассказать , так это имя и фамилия, которые он вписал в анкету, когда пришел в «клуб» впервые. Айзек Дрейк - так он назвался, - сказала Преподобная, а затем добавила — очень странный молодой человек.

После вчерашнего собрания, «странный молодой человек» тихо подошел к Лие сзади, когда она наливала себе кофе из кофемашины, и бросил что-то вроде: “Сегодня она была особенно убогой” и направился в сторону выхода, а она, напрочь забыв про свой кофе, пошла за ним. Непонятно, что он имел в виду — Преподобную или ее лекцию — но Лия не смогла сдержать улыбку. И на миг ей показалось, что все время, пока она ходила сюда, именно этого вопроса она и ждала. Ей показалось, что незримой стены между ними больше не существует.

Так, молча, они прошли пару кварталов, зашли в небольшой пятиэтажный дом и поднялись в обычную на вид съемную квартиру на четвертом этаже. Айзек даже не остановился в прихожей, чтобы закрыть за ней дверь. Он разулся и сразу же скрылся в комнате в конце коридора, так что Лие ничего не оставалось, как захлопнуть дверь и проследовать за ним. Он сидел на ковре посреди комнаты без мебели и рвал целлофановую обертку сигаретной пачки. Потом Айзек поставил на ковер пепельницу и протянул открытую пачку ей.

– Сигаретку? - предложил он и мягко улыбнулся. 

Он, казалось, видел ее насквозь, и эта теплая сочувственная улыбка значила гораздо больше, чем просто жалость к ней. Она жалела их обоих. Их нелегкую жизнь и непонимание со стороны других людей. После того, как тебе дают пощечины, опускают ниже того дерьма, в котором ты и так находишься, даже простой понимающий взгляд значит очень многое. А в его взгляде крылось нечто большее, и подсознательно Аманда уже решила для себя, что обязательно узнает, что именно.

Она кивнула, села напротив него и посмотрела ему в глаза, а он посмотрел в ее.

По сути дела тут был тот же «клуб».

Только лучше.

Книга откровений

Часть 3 Глава 8

Мы сидели в тот вечер вместе. Сидели на полу. Когда она говорила, я случайно коснулся рукой ее икры, ощутив под шелковым чулком теплое тело. Она улыбнулась мне, я улыбнулся ей. Иногда такие вещи происходят не случайно – я в этом почти уверен.

Подъем по лестнице затянулся, но, наконец, я вижу дверь своей квартиры.

Сегодня был, пожалуй, самый долгий день в моей жизни. Столько всего приключилось со мной, что я уже просто не могу ни о чем думать. Я устал. Устал от жизни. Мне нужно отдохнуть.

Я вставляю ключ в замок и открываю дверь, и тут за моей спиной кто-то говорит:

– Привет, мне кажется я вас знаю.

Я оборачиваюсь, хотя обычно я так не делаю. Неизвестно к чему может привести такой разговор. Возможно я не выплатил этому человеку деньги после того, как его дом сгорел. Возможно смерть его сестры показалась мне подстроенной и он не получил свои положенные несколько миллионов.

            Рука, держащая ключ в двери, нервно дрожит.

            Оборачиваюсь.

            Все как в кино.

            По крайней мере передо мной не мужчина. Сложившееся веками трудно выкинуть из головы - мужчина сильнее женщины Мужчина опасней женщины. Мужчинам я отказывал в страховке намного чаще.

            – Привет, мне кажется я вас знаю. Я - София. А вы, если не ошибаюсь, Виктор?

            Рука выпускает ключ, тело бьет нервной дрожью. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Это она. Я вспомнил ее. Все хорошо. Женщина менее опасна, чем мужчина.

            – Привет, София. Сколько же времени прошло..как ты? У тебя все в порядке, - спрашиваю. Рука инстинктивно засовывает пакет с травой поглубже в карман. вторая так же инстинктивно ослабляет галстук. По вашему, так делают только герои фильмов, но эта штука с галстуком реально помогает.

            – Я нашла чудную работу. А теперь меня повысили и назначили генеральным директором нового филиала. Филиала в этом городе.

            “Здесь, в моем городе”, - инстинктивно повторяет про себя мозг. София. София. София.

            – Я не знаю, что привело меня сюда, но когда мне предложили на выбор варианты квартир, я выбрала ее именно в этом районе. Было интересно, как ты тут. Я не была уверена, что ты все еще живешь здесь. Но видимо, мне повезло. Она улыбнулась уголком рта. несколько маленьких морщинок появилось у ее глаз. Я вспоминаю ее чудесную улыбку. Я вспоминаю то, как мы провели время тогда, в далеком прошлом. Я вспоминаю, как мне тяжело было, когда она уехала. Но,как говорится, нет ничего с чем бы не мог справиться человек.

            Ногой я пытаюсь расправить загнувшийся уголок половичка “добро пожаловать”.

            Жизнь - череда определенных событий, но порой случается то, чего мы никак не планировали делать. Мозг успел насчитать полтора шага, прежде чем мои губы коснулись ее губ. Я почувствовал свежий запах ее шампуня. Затем я решил, что что-то следует сказать.

            И все получилось так же, как и пять лет нзад.

            – Если не ошибаюсь, ты любишь кофе?

            Она в ответ лишь улыбнулась.

            Все как в кино.

****

            Стоит ли говорить о том, что она заметила, что у меня было несколько унций травки в кармане. Стоит ли говорить, какая у нее была реакция. Хотя знаете, скажу. Она лишь спросила: трудные времена?

            Один вопрос.

            Сочувствие во взгляде.

            Доброта в глазах.

            Приятный запах ее кожи.

            Она взяла мою руку в свою. Когда-то она при тех же обстоятельствах со слезами на глазах говорила, что уезжает надолго. Что это не ее вина. Что может случится так, что мы с ней больше не увидимся. Она плакала, она сжимала мою руку. Руку человека, которого знала всего пару дней. И теперь, спустя пять лет, сжимает. На глазах нет слез. В них лишь проникновенное понимание казалось бы всех моих проблем. Жаль,что это невозможно.

            – Да уж, трудные. – сжимаю ее руку. Хочется снова поцеловать ее. Но она встает и говорит: тогда сделай нам парочку, пока я сварю кофе. Она открыла посудный шкафчик и взяла медную турку с того самого места, где она лежала пять лет назад. С того места, куда я клал ее всю жизнь. Всю жизнь здесь то есть. Когда-то у меня не было ничего. а уж тем более турки для варки кофе.

            Я наблюдаю за ее грациозными движениями у плиты. За тем, как она поставила турку на огонь. За тем, как она насыпает в нее молотый кофе. За тем, как добавляет пол чайной ложки сахара. Прямо как тогда. Она повернулась к столу, за которым я сидел, чтобы взять графин с водой.

            – Так и будешь сидеть? Подошла и взяла мой подбородок правой рукой, и крепко чмокнув в губы, провела рукой по моим волосам.            – Я скоро закончу, а ты даже не начинал. По мне так самое время. Потом успеешь еще налюбоваться.

            Она взяла кувшин и пошла к плите.

            Я облизнул губы языком. на пару секунд задумался, затем привстал на стуле. Пачка Мальборо в заднем кармане моих джинсов слегка помялась, но к счастью сигареты внутри были целы. Я достал пакет с травой и положил его на стол. Потом прошел к шкафчику над раковиной и достал тарелку из темного прозрачного стекла.

            Из моего любимого сервиза, от которого осталась всего-то одна тарелка. Три разбили коллеги по работе два года назад. две тарелки и последнюю чашку разбил Айзек, в нашу последнюю с ним встречу, когда мы пришли пьяные в усмерть после бильярдного клуба. Моя левая бровь была разбита, а треснувшая губа кровила. У Айзека был подбит правый глаз и он хромал, как пенсионер Ной из дома напротив, когда он отправлялся в магазин за хлебом. В тот день мы поняли, что называть бугаев бугаями не слишком вежливо. И именно тогда он предложил мне основать свой “бойцовский клуб”. Сказал, что поменяет имя на Тайлера. А я буду Джеком или как там его. Но мы оба сошлись на мнении, что лучше повременить с той затеей и просто пойти и набить морду тем уродам на следующие выходные. впрочем поехал он без меня, прихватив каких-то “старых знакомых”. Я не жалею. А вот тарелки жалко.

            Я снова присел на стул и аккуратно распорол пакет сбоку. Всячески посжимал его над тарелкой, высыпав достаточное количество, как мне показалось. Затем я взял первую сигарету и понял, что у меня нет второй тарелки, чтобы выпотрошить ее содержимое туда. Начал крошить табаком прямо на стол справа от себя. Какая уже мне разница?

            На третьей сигарете, когда я почувствовал, что уже набил руку, я почувствовал легкий аромат кофе. Настолько мимолетный, едва уловимый.

            Я взял пустую сигарету в руку, а второй начал маленькими щепотками класть траву внутрь. потом взял карандаш, которым я рисовал крестики на календаре на стене, и стал утрамбовывать дурь в бумажный цилиндр с его помощью.

            Как много вещей может произойти с человеком всего за пару дней, как много совпадений и случайностей.

Все как в кино. Вот только здесь вполне вероятно, что все закончится печально.

            Грустно для меня. Я умираю. Я умру. Я умру. Здесь или где бы то ни было.

            Но еще по дороге из больницы я решил, что не буду никому отравлять мысли своими проблемами. я сам смогу справиться с этим. Всегда справлялся со всем один. И теперь справлюсь.

            София подошла к столу с двумя кружками полыхающего вкусом и запахом напитка. Я люблю запах. Она - вкус.

Я протягиваю ей сигарету с завернутым бумажным концом. Сигарету с марихуанной. Сжимаю фильтр своей губами. Подношу зажигалку к косяку Софии,чиркаю, и пламя вплетается в бумагу, цепляется за внутренность сигареты, рождает дым сладкого вкуса. Несколько спутавшихся клубков густого тумана София выпускает ртом, а я в тот момент подкуриваю себе.

            Невероятно, что она оказалась здесь после столького времени. Мы синхронно отрываем от сигарет рыжий фильтр. Затягиваемся. Удивительно, что она появилась именно сейчас, когда мне особенно тяжело. Когда мне трудно понять смысл того,что происходит вокруг. Затяжка. Она - мой ангел хранитель. спаситель протянувший руку во тьме, - я думаю. Затягиваюсь снова. Поднимаю на нее глаза. Она смотрит на меня. Прекрасная улыбка на лице. Она подвигает ко мне кружку, и я чувствую смешение запахов терпкого кофе и горьковато-сладкой марихуанны. Я улыбаюсь ей в ответ, беру свою кружку и делаю знак, чтобы она последовала моему примеру. Затягиваюсь еще раз и выпускаю три колечка дыма. Кладу косяк в пепельницу, где уже лежит ее тлеющая сигарета. Беру ее руку своей, чувствую приятный шелк ее кожи, провожу по ее пальцам своими. Беру свой кофе и слегка поднимаю кружку и шепотом произношу: я рад, что встретил тебя, Софи. снова. За встречу!

            Чашки с легким звяканьем соприкасаются в наркотическом тумане кухни. Запах кофе поглощает мое сознание. Я делаю глоток.

            В кино такого нет.

Книга откровений

Часть 2 Глава 2

И шла по лабиринту своих страхов она, и были завязаны глаза ее.

            В метро никого не было. Точнее сказать, были пять человек, но они относились к категории “обычных”. Таких чаще всего не замечают на улице. С такими не здороваются и им не машут рукой. Они не знают радости видеть искреннюю улыбку других людей. Просто обычные люди. Что они есть, что их нет - не важно. Существование - вот их жизнь. Лия боялась, что становится одной из них. Бомжи, алкаши, дворники и уборщики, и другие люди “низов”. Грустно.

            На станции метро двое ее ровесников-парней, уже изрядно выпившие, продолжали заливать в себя какое-то спиртное из бутылки, обернутой в бумажный пакет, в 4:30 утра - совсем ненужный атрибут. На скамейке лежал бездомный, от которого жутко пахло. Через дырку в “зубастом” ботинке торчали грязные пальцы. Носков у него не было. Мужчина в кожаной кепке стоял, прижавшись к стене и покуривал сигарету. Точнее сигареты, потому что, выбросив одну, тут же брал в зубы вторую. При этом подкручивал он ее от предыдущей. Может он забыл спички дома, поэтому следует традиции предков “сохранять огонь”? В любом случае, его сердцу и легким такое испытание приходится не по вкусу. Поодаль от всех стояла женщина в ярко-красной куртке и с бегающими по сторонам крысиными глазами, переминаясь с ноги на ногу. Здесь собралась очень странная компания.

            Наконец в тоннеле раздался долгожданный гул приближающегося поезда, и все дружно засуетились. Бездомный, вставая с лавки, свалился на пол и кряхтя пытался подняться. Женщина перестала танцевать танец “я хочу в туалет” и почему-то пришла на помощь незнакомцу в обносках. Тот поблагодарил ее, и они держась друг за друга двинулись к краю платформы. Подростки(да, по виду им было лет 18-19) тем временем пытались запихать пакет с бутылкой в из без того забитую мусорку. Они старались протолкнуть ее через донышко ведерка для попкорна, затолкать ее сбоку, раздвинуть дурно пахнущую кучу мусора и положить бутылку из под текилы(бумажный пакет уже давно порвался) под нее. Трудно понять, каким принципом они руководствовались, возможно боялись, что..а хотя чего они могли бояться? Что кто-то найдет бутыль и поймет, кто из нее пил? В любом случае, они приняли самое разумное на тот момент решение - просто бросить ее рядом, в окружавшие мусорный бачок горы помоев.

            Лия отвернулась. Ее передергивало от ночной прохлады, а изнутри давило странное чувство. Чувство, что ты один в этом мире. Ощущение, что никто уже не поможет. Такой, как ты руку не протянут. Но нужно бороться. Она вдохнула поглубже и, задушив в себе слезы, двинулась к подъехавшему на грязную платформу поезду.

            Оттолкнув ее, первыми в открывшиеся двери зашли два подростка. Затем бомж под руку с женщиной и мужчина-куряга. Она зашла в вагон последней. Двери закрылись, и поезд с шумом двинулся в темноту тоннелей.

            Она решила сесть рядом с мужчиной в кожаной кепке. Оранжевая куртка и оранжевые штаны. Работник дорожной службы. Наверное он укладывает асфальт, расставляет конусы яркого ядовитого цвета, а может и вовсе спускается в канализацию через люки по всему городу.

            Оранжевая спецодежда. Ты можешь быть кем угодно, но всем все равно будет на тебя плевать.

            В середине вагона на сиденьях вальяжно разлегся бездомный. В уголке рта уже успела скопиться слюна. Он спал. Напротив него, хихикая и показывая на него пальцем сидели двое “алкашей”. Рядом с выходом сидел “куряга”, который выглядел очень скверно - постоянно сцеплял пальцы в замок и расцеплял их, и, казалось, вот-вот вытащит пачку и снова задымит. Лии и самой до жути хотелось курить, но все это - зависимости, с которыми нужно было бороться. По крайней мере пытаться. Чтобы хоть как-то отвлечься, Лия начала наблюдать за женщиной в красной куртке, которая устроилась в дальнем конце вагона. Сначала та просто сидела, глядя на мерцающий свет ламп на потолке, а потом, словно спохватившись, расстегнула куртку, достала из-за пазухи половинку батона и принялась усердно жевать. Странная женщина.

            Днем всего этого не увидишь.    

            Внезапно темнота тоннеля кончилась, и показался свет станции.

-Собор! Наша!, - радостно крикнул один из подростков и, гогоча, поскакал к выходу. Его друга похоже сильно укачало, и он не разделял радости товарища. Выглядел он очень плохо и, держась за живот и еле перебирая ногами, медленно поплелся к выходу.

            “Только не здесь”, - подумала девушка, колупая ногтем засохшие пятна на нижней манжете свитера. К счастью, двери открылись, и подростки вышли, а значит несмотря на то, что поездка будет мрачной, как и любая поездка в метро ранним утром, по крайней мере в более-менее чистой обстановке. Тот, второй, выйдя, сразу же склонился над мусоркой, изливая в нее потоки непереваренной еды вперемежку с алкоголем. Его друг перестал смеяться и участливо хлопал его по спине, возможно справляясь о самочувствии, потому что в следующий момент схлопотал тычок кулаком в подбородок от переставшего на секунду блевать собутыльника.

            Продолжения этого зрелища Лия не увидела - поезд уже умчался прочь. Дальше в темноту. Осмотревшись, она с сожалением поняла, что даже не заметила, как мужик в кепке вышел. Непохоже, чтобы он жил в этом районе, но он скорее всего покурит и поедет дальше - догадалась девушка. А может так рано он ехал на работу, но кому какая разница?

            Теперь с ней ехали только бездомный в дырявых башмаках без носков и уплетающая батон женщина. Лию снова начала одолевать тоска. Нестерпимое и щемящее чувство закралось в душу. Она не могла его никуда ни деть ни спрятать. Только сидеть и упиваться им, а оно в то время, как ветер, не имеющий ни веса, ни формы, обдувало ее тело и пронизывало насквозь. В горле застряла тошнота. Тело зудело и ныло.

            Девушка отрешенно глядела в окно пытаясь хоть что-то разглядеть в проносящихся мимо нее темных силуэтах и очертаниях железнодорожного тоннеля. Мелькающая пустота. Звуки, доносившиеся до нее, были ворохом непонятных шумов, и ее ухо не воспринимало их совсем. В голове всплывали сумбурные образы. Она вдруг подумала о запахе сливочного пюре, о кофе и блинчиках из кафе “Нежность”. Одновременно вспомнилась музыка с одного из рок концертов, на который ее водил Майк.

            Она подумала о том, что начинает дремать, и тут вагон изо всех тряхнуло. Лия стукнулась головой о металлический поручень у входа с такой силой, что ей показалось, будто голова сейчас лопнет. Бедняга, лежавший на сидениях недалеко от нее, свалился на грязный пол, как огромный мешок с удобрениями, но к удивлению девушки тот даже не проснулся, продолжая громко сопеть и издавая своим красным носом какие-то свистящие звуки. К его грязным побитым ботинкам прикатился кусок батона с дальней части вагона. На места предполагаемых укусов налипли песок и грязь. Женщина в красной куртке бросилась за ним. На голове у нее была одета синяя шапка, которую Лия раньше не видела. Почему-то на миг она вспомнила цвета проблесковых огней полицейских машин. Но подумать о чем-то другом она не успела. Ее глаза встретили взгляд женщины, и сердце сдавило неумолимой тоской. Этот взгляд был полон горечи, грусти и безмерной усталости. Вдоль нижнего века блеснули слезы. Похоже,что женщина умоляла лишь об одном - не осуждать, смиловаться над ней, и Лия покорно отвернулась.

            Она заплакала. Ей было жутко, совсем не то чувство, как у себя дома. Чувство безграничной отрешенности выпивало ее душу, а тело ее все так же ныло, как будто девушку выжали как тряпку. Руки тряслись.

            И тут поезд остановился. Ее остановка.

            Утирая слезы, она вышла из вагона и быстро зашагала к выходу из метро. За ее спиной закрылись двери, и двух несчастных пассажиров унесло вдаль во тьму лабиринта метро. Она хотела забыть их лица. Их она вряд ли когда-нибудь в жизни встретит, а даже если и встретит, скорее всего они даже не узнают ее. А даже если и узнают, сделают вид, что не узнают. Так всегда бывает.

            Девушка поднялась по бетонной лестнице и, вдохнув свежий уличный воздух, зашагала по направлению к Мосту. История города началась с него, а несколько десятков жизней на нем закончилось. В любое время река жадно глотала всех без разбора. А две трети этих людей даже не появились в сводке новостей.

            Интересно, что мучительней: смерть от голода или смерть от удушья. В любом случае сейчас Лия знала наверняка - так закончить она не хотела. Она остановилась и осмотрелась. 18 бульвар, дом номер 135. Тот самый. Она уже и не помнит, при каких обстоятельствах и от кого она узнала об этом месте, но это сейчас было не важно. Лия толкнула дверь и зашла внутрь. В помещении пахло сыростью и грязью. В полутьме холла было трудно ориентироваться, и она остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте. Через минуту она увидела дверь впереди себя. В отличие от первой эта открылась с ужасным протяжным скрипом. Но за ней было светлее. На потолке в разбитом плафоне мерцала ртутная лампа. Стены были засалены, а местами с них свешивалась стружка штукатурки причудливой формы. Прислушалась. Никого. Только гул лампы и звук падающих вдалеке капель. Тут на ее плечо опустилась костлявая рука и сжала его, заставив ее вскрикнуть. Обернувшись, Лия увидела старушенцию лет за 80. В полуоткрытом рту она разглядела всего один зуб, неестественно торчащий из нижней десны.

            Она на миг представила, как бабулька ест. Точнее как она НЕ ест.

- Они увэ все уфли, - прошепелявила бабка. - Пвиходи завтва.

            Девушка лишь кивнула.

            Она вышла на холодную улицу и тяжело вздохнула. В виске пульсировала боль, а тело дрожало. Должно было уже светать, но за тучами света не было видно. Начинался дождь. Укутавшись в кожаную куртку Майка, Лия медленно пошла назад. К метро.